Казалось, он вот-вот ее поймает, но никак не получалось.

Я живой, я не мертвяк, не призрак, не нежить. Нежить не имеет тела. Нежить боится света дня, петушиного крика, молнии, звона колокола, белой кошки. Боится зеркал - всякий раз, когда в доме покойник, зеркала закрывают черным. Боится огня - всяк, кто подозревает, что встретился с нежитью, должен очиститься, прикоснувшись к домашнему очагу. При приближении нежити сами открываются двери, воют собаки и люди непроизвольно вздрагивают.

Неуспокоившегося мертвеца протыкают осиновым колом.

И тут неуловимая ранее мысль щелчком встала на свое место. Один предмет явно не вписывался в убранство девы Соломифи. Он-то и мог быть связующим звеном между живым и неживым.

"Идти внутрь", идти в себя, всегда идти в себя?

Он с еще большей яростью заметался по невидимому загону. Мысль была безумна, но безумно было и все, что творилось на этом холме. Нужно было идти внутрь, а это равно самоубийству. Но разве здесь, на поверхности, не рухнули все попытки освободиться? Звериное чутье, проснувшееся в теле, подсказывало, что принятое решение верно.

Нежить боится зеркал. Зеркало не должно быть в склепе девы, но оно там есть.

Нерешительность подкашивала колени.

Разум удерживал за руки. Страх упирался в грудь. Ругнувшись, Семен бросился к лазу и пополз, извиваясь телом как змея.

Он чувствовал, как лаз за ним рушился, перекрывая обратный выход. Ловушка захлопнулась.

Из лаза он вывалился в каменный ящик.

- Иди ко мне, - послышалось в темноте, но он приказал себе не слышать и бросился к изголовью каменного ложа, где, как он помнил, остались свеча, кресало и зеркало.

К счастью, все лежало на месте.

Дрожащими руками он высек искру и затеплил фитиль. Пламя металось, будто под порывами ветра, хотя ветра не было.