— Это я был магнитом, — сказал Бук. — Поэтому тебя так здорово потянуло.

До мамы, занятой своими мыслями, вдруг дошли последние слова Бука, она чуть не споткнулась от неожиданности и остановилась.

— Разве бурундуки умеют разговаривать? — удивилась она.

— Не только бурундуки, — пояснил Бук. — Сорока и Машенька не хуже меня умеют говорить с людьми. Но разговариваем мы только с теми, кто нам нравится.

— Хорошо, что я не успела заплатить за кастрюльку, — сказала мама. — Если бы ты, сын, чуть опоздал, у нас не хватило бы денег выкупить Бука.

— Спасибо, — сказал Бук и протянул маме лапку. — Я никогда не забуду вашей благородной помощи. И если когда-нибудь встречу хорошенькую кастрюльку — обязательно подарю ее вам.

Мама рассмеялась, пожала Буку лапку, и они, все трое, пошли дальше. Вернее, шли двое. Бук ехал у Бориски за пазухой.

— Я мог бы и побежать рядом с вами, — заметил он. — Но это привлекало бы всеобщее внимание. И люди смотрели бы на меня, а не вперед. И тогда бы они стали сталкиваться, стукаться лбами. Получилась бы невообразимая суматоха, а она нам ни к чему.

Бук выглядывал, выглядывал и — неожиданно задремал.

Это случилось потому, что Бук придумал игру — закрывать и открывать глаза. Так очень интересно делать при движении. Насмотрелся на дом — закрыл глаза. Открыл — этого дома уже нет, а есть другой. Но такая игра и утомляет. Поэтому, позакрывав и пооткрывав глаза, Бук в тридцатый или тридцать пятый раз закрыл их, клюнул носом и задремал, посапывая, будто наступила глубокая ночь.

Даже дома, когда Бориска перекладывал его из-за пазухи на подушку, Бук лишь потянулся и что-то сказал на своем сонном лесном языке, так и не открыв глаза.

— Пусть хорошенько выспится, — шепнул Бориска. — А я пока переделаю эту противную клетку в удобный домик. Вдруг Буку захочется иметь свою собственную квартирку.