"А знаешь ли ты" - забормотал он, впившись зрачками в заплаканную красноту соседских глазок - "что вся боль - от тела она?! Что оно с душою в сговоре, лишь дух терзает, как стервятник какой? Всё козни строит да за себя боится! А брось его - душа-то сама и сбежит тут же, что ей - она по ветру рыщет, пока её напасть какая не слопает.".

"Да что ж делать-то, Ванечка?!" - ещё ярче разрыдалась соседка, слёзно прильнув к нему. А Ивана тем временем охватила такая невозможная жалость, что, дико прокричав " прочь! прочь!", он накинулся на женщину и стал её душить. Остервенело вращая глазами, соседка пыталась кричать и вырываться, но Иван был могуч и потому рыпалась она недолго. "Отмучалась, бедная... Бедная..." - просиял ейный благодетель и шумно вдохнул запах мятного чая. А женщина лежала перед ним и её, в посмертных слезах, лицо было до безумия спокойно. Иван поймал себя на мысли, что его влечёт к этой тишине, влечёт его собственная тоска. Стряхнув блажь, он залюбовался, забывшись в исполненной жалости. Hезаметно для себя самого, Иван избавился от трупа и поспешил на работу, в школу, где он присматривал за гардеробом. Часто, глядя гладя на детишек, он вдруг захлёбывался плачем - "Горе-то какое! Вся жизнь впереди... Горе, какое горе..." - шептал Бескровный в своём углу.

Из живых людей простую радость вызывали у него лишь старики. Они уже почти что отмучались и каждое движение их светилось будущей смертью. Сидя за стопочкой у дворников, Иван твердил, не закусывая - "не жаль мне вас! Совсем не жаль!"

Убивать детишек было для него делом особо благостным.

"Ты, добрый чел, себя пожалел бы" - сказал ему как-то раз один дедушка, смутным чувством догадавшийся об ивановых делах. "Себя - всегда успею. Вообще-то я и так себя жалею, но по частям. Зверушка человеческая - она ведь везде живёт. Вот пожалею я тебя - добротно, правильно, без лихости, а вместе с тобой и свой лоскуточек малый. Понимать надо!"

Иван немного слукавил. Деда он трогать не стал и тот, похожий на осиротевшее пугало, ушел домой, страдая от дороги.