Ники в мягчайших сапогах и вышитой крестьянской косоворотке лежал на молодой зеленой травке и сквозь полуприкрытые веки смотрел на солнышко. День был как на заказ — теплый, ласковый. На деревьях пробивались первые листочки, весело щебетали птицы.

Николай Михайлович Кузанов был мужчиной видным. В чертах его лица — высоких скулах и точеном профиле — просматривалось нечто от предков по материнской линии, выходцев с гор Кавказа. От отца-белоруса он унаследовал исполинский рост и мерцающие золотом глаза, опушенные иссиня-черными ресницами. Такие же огромные и бездонные глаза были на древних византийских иконах. Они могли быть нежными и задумчивыми, а когда надо, во взгляде их обладателя читалась недюжинная проницательность. Эти удивительные глаза и чувственный рот, сейчас недовольно сжатый, смягчали суровый облик князя.

Ники потянулся, словно огромная дикая кошка, и снова замер. Шелест берез, журчание ручейка и щебет птиц успокаивали, но, увы, только тело, а не душу. Ники мучила тоска, которая в последнее время стала его вечной спутницей, и избавиться от нее не удавалось никак. Уже много лет Ники вел жизнь, полную забав и удовольствий, но давно известно, что ничто так не приедается, как праздность…

Оперевшись на локоть, он приподнялся и окинул взглядом своих товарищей, сидевших вокруг скатерти с остатками пикника. Лед в серебряном ведерке давно растаял, полупустые бутылки поблескивали на солнце. Чернов с Ильиным играли в кости, метая их на серебряный поднос, а Алексей увлеченно читал какой-то роман Тургенева.

Николай вполуха прислушивался к болтовне своих приятелей.

— Сегодня вечером Цецилия моя. Ты уже две ночи с ней забавлялся, теперь очередь за мной, — ворчливо и обиженно говорил Чернов.

— Разве я виноват в том, что она меня предпочитает? — обезоруживающе улыбнулся Ильин.

— А мне плевать! Нынче вечером моя очередь! — настаивал Чернов.