Микинь работает своими маленькими граблями.
Сгребает, сгребает, разбрасывает сено во все стороны и потом снова сгребает.
А грабли не слушаются его.
Куда ни взглянешь — всюду неубранные валы сена.
Что делать?
Микинь говорит:
— Юрис! Юрис! Прокатись-ка ты тут на своих конных… У моих граблей что-то зубьев не хватает!
ГОЛАВЛЬ УШЁЛ НАПИТЬСЯ
В полдень косари отдыхают. Кто-то даже сладко похрапывает. Старый Мартынь сидит на перекате с удочкой и ловит голавлей.
Микинь — в кустах — не сводит с Мартыня глаз. Подходить нельзя. Говорить тоже.
Чуть Микинь шевельнётся, Мартынь уже грозит ему своим корявым, негнущимся, пожелтевшим от табака пальцем и говорит свистящим шёпотом:
— Тих-ха! Голавль, брат, это такая рыба!..
Он страшно дымит трубкой, но комары вьются и вьются над ним. Мартынь не спускает глаз с поплавка — поплавок прыгает, словно живой.
Комары жалят и Микиня. Он хлещет по голым ногам берёзовой веточкой…
И вдруг Мартынь вскакивает и ловко подсекает голавля. Удилище выгибается дугою.
— Готов! — цедит Мартынь, не выпуская трубки изо рта, и вытягивает на берег сверкающую рыбу.
Микинь бежит к Мартыню.
Так вот он какой, голавль! Больше селёдки, пожалуй…
Мартынь снимает голавля с крючка, бросает в тень под куст и раскуривает погасшую трубку.
— Пойду на другой перекат! — говорит он. — Тут клёва больше не будет.
И пробирается через ольшаник, чуть дальше.
Голавль, изгибаясь, бьётся в траве.
Микинь остаётся стеречь голавля.
Томительно жарко…
Голавль утихает. Он только изредка широко раскрывает жабры.