— Да-а... Закоченел совсем, бедняга!

— Осторожнее! Не поломай! Как сидел, так и неси!

«Про кого они говорят — не поломай? Про меня? Да разве я стеклянный?» — думал Серёжа. Он хотел снова сказать, что он жив, совсем жив, только вот замёрз немного, но в это время острая, режущая боль пронизала ему руку. Он застонал, а показалось ему — закричал.

— Стонет. Посмотри, Пахомов, что с ним?

Совсем близко от Серёжи появилось немыслимое человеческое лицо: чугунные чёрные щёки, багровый нос, облепленные изморозью брови и ресницы. Глаза смотрели на него, в них поблескивали отсветы фонаря.

— Живой, ребята! Смотрит. Только застыл здорово, слова сказать не может.

Пронзительно заскрипели лыжи, и около Серёжи появился ещё какой-то человек в шапке-ушанке, он пристально вглядывался в мальчика.

— А ведь мы, Вадим Сергеич, чуть мимо не прошли — следы-то вон как запутаны, — рассказывал всё тот же хрипловатый голос. — Метался, видно, во все стороны... Послышалось мне — стонет кто-то да так тихонько, что я подумал — чудится. Однако вернулся. Смотрю, а это он! Приткнулся к сосне и сидит, бедняга. Позвал — молчит, чуть головой пошевелил. Ему бы ходить всё время, а то... Малыш ещё, не сообразил, да и напугался, видно, крепко.

— Серёжа, ты слышишь меня? — спросил его человек в ушанке, в котором мальчик с трудом узнал главного судью лыжных соревнований Вадима Сергеевича.

Как он сюда попал? Как они все узнали, что Серёжа остался один в лесу? Ничего не мог понять Серёжа, всё происходило, как во сне, но ему было радостно оттого, что он снова среди людей. Захотелось громко, во весь голос ответить Вадиму Сергеевичу, что он его видит и слышит, но слова почему-то не шли из горла.

— Слышу, — наконец кое-как произнёс он и, напрягаясь, выговорил то самое главное, что ему сейчас надо было сказать во что бы то ни стало: — Дядя Гриша... в шахту... упал...

— Как в шахту? Где? — Вадим Сергеевич склонился совсем близко, так что Серёжа перестал видеть фонарь и другого человека, всё заслонила голова Вадима Сергеевича.