На лошадях и людях - плотный слой пыли.

Белые повязки мелькали тут и там. Слышались приглушенные стоны. Кое-где у изголовья раненых сидели, склонившись, женщины. Лица у всех - обуглившиеся в зное - угрюмы, сосредоточены.

Мальчишки, держа мешок за углы, пробирались между бричками.

Впереди- коренастый человек в кожаной тужурке и фуражке. Рядом с ним трубач. Тот, что играл сбор на кургане.

Трубач шел легко, почти вприпрыжку, поигрывая коротенькой плеточкой, которой нет-нет да и ударял себя по голенищу сапога. Медная труба у него висела на ремне, сбоку под рукой - длинный, похожий на обрезанное ружье пугач с деревянной, грубо вытесанной ручкой.

Человек в кожанке двигался медленно и грузно. Около телег он останавливался, говорил что-то сидящим в них и шел дальше. Ему так же тихо отвечали, смотрели вслед с задумчивой улыбкой.

Мальчишки приблизились к "кожаному" человеку. Тот поравнялся с раненым, который сидел на облучке подводы, свесив ноги и покачивая, как младенца, руку, толсто перевязанную тряпками. Она у него, видать, очень болела: зажмурившись и сложив губы трубочкой, раненый дул на руку, словно ее остуживал. Это был молодой парень.

- Что, Харитон, худо? - спросил его человек в кожанке. Харитон открыл глаза.

- Та ничего, - разжимая бледные губы, ответил он. Пошевелил пальцами больной руки, добавил, улыбаясь:-Однако, ничего, Василь Палыч. Действует! Не одному еще беляку снесет голову.

- Давай, Харитон, давай! У нас теперь, сам знаешь, каждая рука на учете.

- Не беспакойсь, Василь Палыч! Отобьемся, - ответил Харитон. - Я все ж таки при деле. - И он высунул здоровой рукой между грядинами телеги винтовку. - И с левой бью! Заряжать только трудно. Ну ничего, эта загоится быстро!.. На мне, Василь Палыч, все, как на собаке, заживает.