После первой пулеметной очереди немецких мотоциклистов, выстроившихся на окраине хутора, жители Вербовки опешили: зачем стреляют, когда в хуторе одни бабы и ребятишки? Не иначе, как ошиблись немцы, либо постращать решили. Но когда грянул новый пулеметный залп и пули злыми осами зажужжали по хутору, казаки и казачки заметались в поисках укрытий. Где-то заголосила казачка, где-то раздался тяжелый стон и неожиданно оборвался.

Мотоциклисты на полном ходу ворвались на улицу, поливая свинцом соломенные крыши и окна домов. Звенели стекла. Над садами взвились перья.

Населению было приказано собраться на площади перед правлением колхоза. Шли нехотя, понурив головы, оглядываясь на короткие немецкие автоматы.

Аксен и Тимошка отправились вместе с отцом. Филипп Дмитриевич шел в середине, держал сыновей за руки. Он тяжело ступал ногами по родной улице, спотыкался в глубокие выбоины. Как много, оказывается, на этой дороге канавок и ложбинок. А он ходил по ней сорок лет и не замечал их.

Хуторяне стояли перед правлением колхоза. Тревожно молчали. Ни слова, ни шепота. Стояли как перед выносом покойника.

На резном крыльце дома, окрашенном, как большинство казачьих домов, в желтый цвет, появились два немца: худой блондин, с выражением полного безразличия на лице, и розовощекий, с брюшком, унтер-офицер. Сзади стояли автоматчики. Со двора на толпу молчаливо смотрели холодные стволы пулеметов. Блондин что-то быстро и отрывисто заговорил по-своему. В руке он держал короткий кавалерийский хлыст. И когда кончил говорить, хлыст сухо щелкнул по голенищу сапога.

— Господа казаки, — обратился к толпе унтер-офицер. — Господин обер-лейтенант Фридрих Гук… очень рад… э-э-э… познакомица с вами.

Он замолчал, и в ту же минуту снова послышался резкий отрывистый голос обер-лейтенанта.