Бобоськина тетка, толстая, сердитая женщина лет пятидесяти, торговала на Турецком базаре рыбой, креветками и цветами. А осенью еще и перепелками. По воскресеньям она не прочь была распить с товарками бутылочку виноградной водки. И тогда добрела, вздыхала и, вытирая глаза концом фартука, говорила:

— Вот когда был жив Степан, Бобоськин папаша...

Отец у Бобоськи был моряком. Он плавал на танкере. И однажды — это случилось перед самой войной — не вернулся из рейса.

— Пожар на танкере произошел, — рассказывал Бобоська. — В Средиземном море. А знаешь, что такое пожар в открытом море? Да еще на танкере. Взорвет все, и только мазутное пятно на воде останется.

— И что, взорвался танкер?

— Нет, потушили. А отец умер от ожогов. Он в самом огне был и с ним еще трое. Огонь сбили, а сами потом... В общем, от ожогов.

Бобоська долго молчал, глядел куда-то в сторону, прищурив темные глаза.

— А мать у меня фельдшерицей работала. Как война началась, пошла медсестрой. Под Керчью была с десантом. В Севастополе тоже. И в Туапсе, когда немец с гор нажимал. А потом, в конце войны, в Дунайской флотилии. Она отчаянная у нас была. Через год, как война окончилась, моряк один приезжал к тетке. Мичман. Орденов у него девять штук. Привез чемодан, вещи там разные мамины. «От сестрички, — говорит, — от нашей, от Нюры осталось. Примите, мамаша, на сохранение». В прошлом году еще раз приезжал. Мне форменку подарил и ботинки новые. «Хорошая у тебя, — говорит, — мать была, пацан. Геройской жизни человек...»

Тошка слушал Бобоську, и какие-то совсем непривычные, взрослые мысли приходили ему в голову.

Война не докатилась до маленького поселка нефтяников, в котором он жил. Только почтальоны да кинофильмы приносили в Нефтегорск вести о ней. И вдруг сейчас, через три года после последней сводки Совинформбюро, Тошка снова столкнулся с войной. Война смотрела на него суровыми Бобоськиными глазами.