- Зря ты с ним так резко.

- Пусть фигню всякую не несет. Я ж не официант, в конце концов.

Они стояли на крыльце и бесцельно смотрели в окружавшую их темноту. Мимо пролетали сухие листья.

- Я должна тебе что-то сказать, - сказала Таня, повернув к нему симпатичную мордашку. - Ты очень хорошо поешь..._ - Да брось ерунду болтать! Вот Лучано Паваротти - вот он хорошо поет. А я - так.

- Просто ты опять заставил меня вспомнить ЕГО, - сказала она. Понимаешь?

- Hе совсем. От тебя ушел парень? Ушел к другой?

Таня обняла его и буквально затряслась от плача.

- Хуже, Пашка. ЕГО больше нет, а твоя песня _ она как я. А ты - как ОH.

Арлекин опешил. Это, конечно, было плохо - у Тани умер парень, ей скверно.

Hо, черт возьми, при чем здесь он? "Подляк какой-то, честное слово, подумалось ему, - обнимает совершенно незнакомого парня, пусть даже такого шута, как я. И думает о другом. Послать - нельзя. Поцеловать, что ли? Hе, не то. Децил постою - и за пульт. Hе дай бог еще какой-нибудь "друг" отломает микрофон... "

- Хэй, Танюша, ты как - в порядке? - Арлекин погладил ее по длинным русым волосам. - Я, конечно, все понял, но через десять минут мне пора к стойке.

Песенку буду петь... хорошую.

- Прости меня... я не должна была...

- Да все хорошо, Тань. Только не плачь. Hе люблю, когда плачут - самому плакать хочется.

Они стояли так некоторое время, пока Таня не подняла к нему свое опухшее от слез (но все же не потерявшее красоту) лицо:

- А почему они называют тебя Арлекином?

- А что, не похож?

- Hу... что-то есть. А почему ты так странно одет?

Паша улыбнулся. Странно - не то слово. Черная борцовка с нарисованным на ней скрипичным ключом (сам рисовал "Штрихом") и белое трико, плотно облегающее ноги.