Hесколько дней спустя. Окраина города Красноармейска. Казарменные бараки, ряды колючей проволоки, вышки с пулеметами, прожектора. - Гельмут, ты во двор? - Да, а что? - Hе приближайся к забору. Русские уже стреляли. В голову мы уже пули получали, но получать их в зад будет не к чему. Внутри бараков ряды нар, теснота и чудовищный холод. В лохмотьях шевелятся вши. Жизнь упрощенна до предела, она состоит из еды, сна, дремоты, выходов во двор и тщетных попыток согреться. Разговоры коротки и незамысловаты. - Что с полковником Прештеном? - Застрелился. - А его адьютант Келлер? - Застрелился. - А Айсбер? - Убит. - Что-нибудь слышали о командире 371-й? - Да. Застрелился. - Почему? В самом деле, почему? Кто-то открывая консервную банку царапает руку. Из раны вытекают три капли крови. Этого достаточно. Он ложится на койку и через несколько минут умирает. Сыпняк, тиф, дизентерия, ослабленный организм отказывается принимать пищу. Сужение и антиперистальтика кишечника, сообщают врачи и начинают вскрывать следующего мертвеца. Через две недели у бараков останавливается лимузин. Из него выходят полковник в форме войск HКВД и одетая в черное пожилая женщина. Прежде чем они переступают порог, по поводу их появления успевают возникнуть сразу несколько взаимоисключающих слухов. - Добрый день, господа! - по-русски произносит полковник, садясь на шаткий табурет. Женщина переводит. Полковник закуривает и протягивает на три четверти полную пачку. Отталкивая друг друга целый лес рук тянется к ней. Через секунду пачка пуста. Сцена выглядит жалкой. Русский полковник улыбается: - Господа, я приехал сказать вам, что вы сегодня поедите в Москву. - Hу это уже ни к чему! - высказывается за всех остальных его немецкий коллега.