Теперь я больше не испытывал сомнений. Она заметила меня, она знала обо мне, и, быть может, знала даже больше, чем я сам. Мы вместе вошли в вагон. Мой взгляд был прикован к ней, внутри я весь дрожал от предчувствия того, что скоро я увижу ее лицо целиком, и обе половины сольются в одно. Двери закрылись, мы встали к ним лицом. Я молча смотрел на нее. Она кивнула. Я понял. Она жалела меня, пыталась смягчить удар, который нанесло бы мне прямое видение ее совершенства. Она предлагала мне увидеть сперва ее отражение в темном стекле - так человеку, вышедшему на свет из пещеры, в которой он провел слишком долгое время, не позволяют прямо взглянуть на солнце, но предлагают привыкнуть сперва к его отражению в воде. Это было так - мой Дух слишком долго бродил во тьме. Я с трудом оторвал от нее свой взгляд и бросил его в спасительный источник стекла. а фоне кабелей и стен, сливающихся в сплошной макабрический узор, плыло самое прекрасное лицо из тех, что когдалибо встречал смертный. Я увидел, что она улыбается и трогает меня за рукав. Я повернулся к ней, и она повернулась ко мне. Наши лица сделаны так, чтобы скрывать Дух, находящийся внутри. Мы слишком слабы, слишком подвержены отчаянию, чтобы позволить нам видеть наши уродливые, разлагающиеся души. Поэтому наши лица - этого всего лишь маски. Ее лицо было совсем другим. Тело и Дух, левая и правая стороны соединились в нем в живую песню, в прекрасное славословие Творцу. Я видел, как Дух поднимается из ее сердце и выходит наружу через глаза, купаясь в светлой, податливой плоти. Она заговорила: - Ну вот, ты все видел. Почему же ты молчишь? Она говорило просто, кокетливо улыбаясь одними краешками губ. Я посмотрел на тех, кто стоял вокруг нас, но зеркала их глаз, созданные для отражения внутреннего огня, оказались еще холоднее и безжизненнее, чем бездушное стекло. Они ничего не видели. Заметив мой взгляд, она рассмеялась: - Ты прав, они ничего не видят. В их масках не просверлены глаза.