ЧАЙКА ПРИЛЕТАЕТ… И УЛЕТАЕТ

Была ли у кого на свете более странная бабушка, чем у Миккеля Томаса Миккельсона, живущего на старом, заброшенном постоялом дворе? «А может, так и положено, коли у тебя нет отца…» — думал он.

Миккель мог полдня сидеть и смотреть в море, думая об отце, Петрусе Юханнесе Миккельсоне, который ушел на бриге под названием «Три лилии» и не вернулся домой.

Осталась только пожелтевшая фотография над буфетом. На ней был изображен гладко выбритый человек с веселыми, плутоватыми глазами и бородавкой на левой щеке.

Ночью, во сне, отец был богач и капитан, высоченный два метра — и косая сажень в плечах. Шестнадцать бригов с ослепительнобелыми парусами подчинялись ему, и матросы пикнуть не смели.

А иногда случалось, что щелкала ручка двери и сам Петрус Миккельсон грузно шагал через комнату к кровати.

Во сне, конечно.

«Здравствуй, Миккель Миккельсон!» — говорил он.

Миккель протирал глаза и вежливо здоровался. Почему-то у отца была окладистая борода, хотя человек на фотографии был бритый.

«Ты вернулся, отец?» — шептал Миккель.

Петрус Миккельсон подмигивал и улыбался.

«Терпение, сынок, терпение», — отвечал он.

«Когда же ты вернешься домой? Я так скучаю!» — шепцгал Миккель.

И тут происходило самое удивительное: отец принимался выдергивать волосы из бороды — по волоску на каждый день, что оставался до его возвращения. Борода становилась все меньше, меньше… Миккель обливался потом.

«Когда?!» — кричал он.

«Когда Бранте Клев расколется надвое», — отвечал отец, выдергивал последний волосок и исчезал.

Миккель просыпался.

— Погоди! — кричал он.

Но солнце уже светило в окно, а рядом с кроватью стояла заспанная бабушка в ночной рубахе.

— И что это ты так мечешься да стонешь? — причитала она. — Может, глисты у тебя? Вечером дам смородинный лист пожевать, это хорошо от дурных снов.