Часы привез трофейные, темного резного дерева, с маятником.. не ищи глазами, нет их - пропил. Те часы не ходили, тряхнул их где-то Ваня в эшелоне или уронил - и стрелки замерли. Так у нас всегда было двенадцать по часам - всегда полночь.

Пил он, будто пожар заливал; злой стал, задиристый - раньше медовым ручьем подливался, теперь шел, как на врага. По доброй памяти любила, потом через силу любила, а потом остыла - то уже не любовь, а подневольная работа. Как у нас в доме время встало, так жизнь мельничным колесом закрутилась - плеск есть, а вперед ходу нет. Годы я по детям отмечала, не по численнику. Тогда не то было, что сейчас - баб славили, как свиноматок, по поголовью на дворе, а чем детвору кормить, чем одеть - думай сама. Для самых плодущих даже орден выдумали - вот, мол, все ваше геройство, бабоньки; пополам разорвись, а давай на-гора пополненье стране.

Ванюшу крепко уродили - ржавью ела его водка, а съесть не могла; тощал он, чах, с лица спал, но был мужик - работал. Только звали его по спитому лицу Кащеем. Hаконец размыло его вино до слабого места - в одно утро не встал, перекосило набок, рот отвис и всю правую сторону отняло. Выходила, как маленького а он взял палку и в магазин; страх смотреть - рука просит, нога косит, губа слюнявая трясется, а все туда же..

Думал он, что бессмертный, все кричал мне - я тебя переживу! не пережил.. в гроб клали - кожа и кости. Я и не плакала по нем, только самую малость - он мои слезы давно уже высосал. И вот, снялся он с моих плеч, а я и распрямиться не могу - согнуло меня навек.

Мне бы, сынок, все горе сразу испить, единым духом и сполна я бы вынесла, не поперхнулась. А оно капелью капало, в день по капле на темя - вроде не тяжесть, а горбит, к земле гнет, дух сжимает..

Детей по свету раскидало - от моря до моря, но отцову заразу все с собой прихватили, все с водкой повенчаны. Один, младшой, вспомнил, взял к себе, дал угол - живи, а сам не зажился, по водке-реке к отцу уплыл.