Пока я, пятясь и делая пассы руками, лихорадочно соображал, чем бы ее почище и повернее дематериализовать, как он замахнулся на нее, звонко крикнул: "Пшшла, проваливай !" и она то ли с перепугу, то ли еще с чего хлопнула своими крылищами и скрылась в Провале, который я тут же поспешил закрыть. Затем меня разобрал истерический смех от испуга - не за себя, за себя я давно перестал бояться, а за этого пацана с закушенной нижней губой и прямой челкой на левом глазу, в которого я слишком много вложил, чтобы вот так потерять... Как я уже сказал, в сапиене он оказался не менее способным учеником, чем в Превращениях или Hеологике, но , пожалуй, он слишком увлекался боем ради боя, в приемах ценил красоту больше, чем краткость и практичность. Ради изящного преобразования шел на риск, забывая нередко об элементарной защите. Первое время я жестко подлавливал его, а затем махнул рукой и даже стал ему подыгрывать. У парня свой стиль, думал я, зачем ему что-то навязывать. Как говорится, de gustibus non est disputandum, abeunt studia in mores... И когда он нападал слишком вычурным способом, я включался в сшибку, пытаясь переиграть его в его манере, хотя где-нибудь в настоящей разборке просто жестко перебил бы противника более коротким и практичным заклинанием. Hаши стили здорово различались - как дубина и шпага. Шпага это хорошо, это благородно и красиво, но дубина ей-богу практичнее. Это-то я и пытался втолковать ему, но безуспешно. Чем бы он не занимался, какую бы серьезную вещь не читал, в нем постоянно проглядывала этакая шаловливая детскость, и это не на шутку меня беспокоило. Однако в своем роде он был блестящ, и постоянно рос как человек и как маг, и я уже подумывал о настоящих уроках. В свой шестнадцатый день рождения Иннокентий был особенно в ударе и даже пару раз серьезно достал меня на тренировке по сапиену, так что мне пришлось работать почти в полную силу, чтобы как обычно повязать его по рукам и ногам связывающим заклинанием, а затем с улыбкой отпустить.