Надо было срочно прекратить его вопли, пока не проснулась мама и не сбежались соседи со всей округи. И тогда я сказал шепотом:

- Я тебя видел, пап.

- Ни черта ты не видел, - сказал он в высшей степени презрительно. Ох, какие мы высокомерные! Наверное, сказывается знатное происхождение. Но у меня был свой козырь.

- У мамы, по крайней мере, обе сиськи на месте.

Папа отправился в туалет и стал блевать, не закрыв дверь. Я зашел следом и гладил его по спине, пока его выворачивало наизнанку.

- Я больше никогда не заговорю об этом, - сказал я. - И ты тоже.

- Зачем ты приволок его домой в таком состоянии? - спросила мама.

Она стояла позади нас в длинной, чуть не до пола, ночной рубашке, отчего казалась почти квадратной. Вид у неё был измученный. Она напомнила мне о реальном мире, и мне захотелось крикнуть: "Пошел он к чертям собачьим, этот мир!"

- Что, не мог приглядеть за ним? - говорила она, то и дело дергая меня за рукав. - Я полночи не отходила от окна, ждала вас. Неужели трудно было позвонить?

Наконец папа распрямился и ринулся мимо нас.

- Постели мне в другой комнате, - сказала она. - Я не могу спать рядом с человеком, от которого воняет блевотиной. Теперь всю ночь бегать будет.

Когда я приготовил постель, и она улеглась, - кровать была слишком узкой, короткой для неё и неудобной, - я кое-что сказал ей:

- Я никогда не женюсь, ладно?

- Я тебя не виню, - сказала она, отворачиваясь и закрывая глаза.

Думаю, она глаз не сомкнула на этой кушетке, и мне было жаль её. Но я на неё разозлился: за что она себя наказывает? Почему так слаба? Почему не борется? Буду сильным, решил я. В ту ночь я не ложился, так и просидел без сна, слушая "Радио Кэролайн". Одним глазком я заглянул в мир волнующих возможностей, и мне хотелось удержать его и сохранить как образец для будущей жизни.

С неделю после того вечера папа дулся и ни с кем не разговаривал, хотя иногда жестами просил передать соль, например, или перец.