Детская приговорка привязалась ко мне намертво. Дети верят что красоту можно просчитать, загнать в определенную схему, и если затем восстановить ее на картоне, то она вновь полыхнет, точно так же когда-то в небе... Hу, не дурак ли этот охотник? Тот, кто действительно на холсте зажигает радугу, не верит в схемы...

От двери я услышал радостное восклицание: - Hаташа!

К оставленному мной столику приближался некий молодой человек. Лена-Hаташа глянула в мою сторону - услышал или нет? И было в её взгляде еще что-то, но... я уже вышел на улицу.

Опять март. Серые стены домов провинциального города H. сливались с серыми неряшливыми сугробами, и сообразуясь с логикой вытекающей из единообразия цвета, таяли... Сейчас я пойду в гостиницу, расплачусь с горничной, куплю билет на поезд, заберу из камеры хранения вещи - мир, в котором я теперь жил, был упорядочен и понятен мне. И потому наверное он был так сер...

* * Все чаще любящие меня женщины прощаются со мной во сне и это так же больно и тревожно как наяву. Все чаще у любящих меня во сне женщин в уголке рта горькая складка. Они еще улыбаются, но горькая складка все отчетливее. Они еще зовут, но все безнадежнее. Они почти уже не верят, что я последую за ними и от неожиданного осознания, что мы вынуждены будем расстаться захватывает дыхание, точно так же, как в детстве, когда я летал во сне.

Проснувшись, я лихорадочно пытаюсь вспомнить очертания приснившихся лиц, которые меня так любят, но их контуры зыбки и неопределенны. Вместо глаз лишь взгляд, вместо лица только уголок рта, но и они растворяются и ощущение щемящей пустоты, от невозможности удержать, оставить с собой ускользающий из памяти образ, заменяет собой то счастье, ту искренность, ту ослепительную и ослепляющую меня радость, которую во сне, дарил мне этот взгляд. В суете наступившего дня каждое воспоминание о приснившемся, дарит мне радость и я благодарен им. И не знаю за что я благодарен. Быть может за мгновения щенячьего искреннего восторга, от осознания прикосновения к чему то настоящему...