Полог задернут небрежно. На темном пурпуре — яркий надрез. Солнце Константинополя царапает глаза. Что можно увидеть? Людей — много. Стены. На стене — царапины, крупно. Успела разобрать: стишок. Простой, такой всякий накорябает:

«Царству на горе, сцепилась родня.

Сестры в раздоре, меж братьев резня…»

Нет, сестры не в раздоре! А если Констант еще и собственного брата удавил… как это чудовище терпят?

Дворец — Влахерна. Маленький, легче охранять. Новый разговор. Племянник личным визитом не почтил, говорил магистр оффиций. То же самое: «самозванка, честь семьи»… Обещания, которым нет смысла ни верить, ни не верить: сочтут выгодным, сдержат, не сочтут — отбросят. Поторговалась для вида — без толку, как о стены кулаками молотить.

— Монастырь? Нет. Конные прогулки? Нет. Переписка? Нет. Другой остров? Нет.

Церковь усиливать не хотим. Боимся, что сбежишь. Боимся, что найдешь сторонников. Боимся, что тебя украдут. Сулили: богатый стол, удобный дом внутри крепости, десяток прислужниц, книги, личного священника. Огороженный двор — ходить по траве. Собачку… И жизнь, конечно.

Согласилась.

И вот — черные волосы старательно заворачивают, чтоб ни локона не видно! Зато чужую медную прядь пристраивают, будто случайно выбилась. Хорошо, глаза, как у сестры, серые, не то б выкололи. Обряжают…

— Не пелерина. Военный плащ! Белый, черная вставка!

Вовремя вспомнила! Мать, когда отец умер, пыталась одеть — не позволили. Что сестра с мала носила, просмотрели… Она всегда гордилась, что била с отцом персов: родилась в походе.

Что до багрянородства… Когда–то у девочек было три брата: достаточно, чтобы меж собой не меряться. Решили: одна старшая, другая багрянородная. Равные. И вот теперь из зеркала серьезно смотрит сестра. Прошло четыре года, и Анастасия превратилась в Августину… А та кем стала?

Военный плащ — одежда сестры. Плохо? Нет, очень хорошо: пусть на мгновение, но против племянника встанет равная ему правящая августа. Не дама под защитой родственника — та, что отдает приказы.