— Вот он, здесь! Поймали!

А чуть я погоню их от себя, так они — к большим, жаловаться. А те сразу:

— Ты что, Антонта, с маленькими сладил?

Смотри, он малышей лупит!

— Дождётся! Получит за это!

И… и получалась если не драка, то всё-таки потасовка. Вот!

Куда бы я ни забрался, даже в овраге малыши меня с радостью находили и потом бежали за мной как за диковинкой, как побежали бы за собакой или за козой. Просто так. И до упаду смеялись они неизвестно чему, глядя на меня. Как смеялись бы они, стань при них собака чесать лапой у себя за ухом или побеги она от них трусцой прочь — ещё смешнее!

А что смешного-то, спрашивается?

Но такая уж у них получилась игра, и эта игра всем им нравилась. Так с какой же стати им её бросать? Потому, что мне обидно? Вот ещё нежности! Пусть лучше и я с ними играю, тогда и не будет мне обидно.

При виде меня и взрослые теперь улыбались и перемигивались — смотрите, мол, такой маленький и такой гордец! А там, где не было насмешки, так я сам её стал выдумывать, потому что уже привык ожидать подвоха и каверзы и…

Словом, я отчаялся наконец и сдался в ту ночь. «Не будет надписи — не станут дразнить!» — так я думал и ошибался.

4

Наглотавшись невкусных ниток, я вдоволь наплакался потихоньку под одеялом и, утомившись, уснул с надеждой на завтра, когда никто уже не сможет дразнить меня так нахально, вслух и ко всеобщей потехе, как это делает всегда, например, Витька-горнист. Он остановит меня среди Дороги и давай громко читать мой живот, словно самоходную вывеску или бродячую стенную газету. «Антон Та., 12 лет. Не трогать — кусается!» — гнусаво декламирует Витька. А все так и покатываются, а я, я иду мимо…