Но теперь всё, конец! Больше не будет вывески. А «кусается», так это я действительно как куснул одного, так сразу он отскочил! А то сначала навалился ни с того ни с сего, схватил меня и орёт всем, кто там был:

— Вот его сейчас положу на обе лопатки!

Зачем это меня «класть», если я с ним и не собирался бороться? Если он, заранее известно, сильней меня в два раза. Из первого отряда он! Ещё бы, такой лоб здоровый — и не положит!

Сам подскочил, когда я и не ожидал, схватил и орёт ещё:

— Что, поборемся? Кто — кого?

Ну, и повалил, конечно, и ещё давай сверху давить на меня. А я его тогда как тяпну зубами, а он как заорёт и сразу отскочил…

— Что, — я ему тогда говорю, — получил? Чего ж ты теперь не смеёшься? Когда меня валить, так смешно, да? Лучше не лезь больше, а то я вообще могу ухо откусить…

— И съешь? — спросил кто-то с восхищением.

— Надо мне очень! Откушу и выплюну, пусть подбирает, — ответил я и пошёл прочь с победой.

И вот теперь, завтра, уже больше никто и никогда не крикнет мне, не обзовёт. Не будет Антонты! Так думал я ночью.

Но утром, утром выяснилось, что зря я всё это, оказывается. И нитки жевал, и плакал, и надеялся — всё напрасно.

Такие, видно, на мою беду, попались бабушке скверные нитки, что полиняли они и уже на веки вечные перешла и въелась в материю чёрная краска с буковок моей клички — «Антон Та., 12 лет».

А я и думать-то об этом не думал — уверен был, что теперь всё хорошо.

Вдобавок к прочему, наплакавшись ночью, я проспал и не услышал в то утро горна. Витька-горнист подобрался ко мне и продудел в самое ухо: та-та-та, та-та!