Я снял с холодильника старый телефонный аппарат вместе с записной книжкой, уселся на табуретку, стоящую в нише между пеналом и холодильником, поставил телефон себе на колени и открыл потрепанный блокнотик, прозванный когда-то "кобелиным реестром" одной из его фигуранток. После двадцати минут бесплодного накручивания диска, я раздосадовано впечатал трубку в телефон. Аппарат жалобно тренькнул.
Похоже, меня ждал еще один ужин в гордом одиночестве.
Пиццу я разогрел в микроволновке, а каберне налил в толстый граненый стакан и приступил к холостяцкому ужину, размышляя о том, что если я сейчас подавлюсь, и упаду посиневшей мордой в стол, то труп мой обнаружат недельки через две, не раньше... Как только я это подумал, крошечный кусочек колбасы скользнул не в то горло, и я поперхнулся. Hа глаза навернулись слезы, а кожу на затылке свело. Содрогаясь от судорожного кашля, я богатырски стукнул себя в грудь и хлебнул каберне из горлышка.
Руки у меня все еще тряслись, когда я доставал из холодильника початую бутылку виски, и, чтобы не упустить ее на пол, я схватил ее обеими руками и захлопнул дверцу ногой. Дверца влажно чмокнула резиновым уплотнителем, а я причмокнул губами и выплеснул в раковину опивки из стакана...
Остаток вечера я запомнил плохо.
Похмелье выдалось не из приятных. Следуя советам классика, в такой ситуации полагалось лечить подобное подобным, однако дело осложнялось тем, что все подобное я выхлестал еще вчера - по крайней мере, именно это мне подсказывали те участки памяти, что уцелели в пьяном угаре...