Скорее свалившись, чем спустившись, на пол, я хрипло застонал и на четвереньках добрался до турника. Он был вделан в дверной косяк, и я, вцепившись потными ладонями в скользкую перекладину, слегка поджал ноги, повис и захрустел. Позвоночник выпрямлялся болезненно.

В ванной я сунул голову под кран и, яростно отфыркиваясь, подержал ее там около минуты. Похмелье отпустило. Если бы я еще не рассадил затылок об кран, все было бы совсем хорошо...

Вчерашняя принудительная побудка не прошла незамеченной для моего организма. Сегодня я споролся чудовищно рано по своим старым меркам, и чересчур поздно, если исходить из нового, "дневного" режима. Hа часах было около двух, и я не вполне отчетливо понимал, на каком свете я нахожусь. Вернувшись в гостиную, я сперва включил свет, и только потом сообразил, что достаточно просто поднять жалюзи...

Свет хлынул в комнату, и я уверенно взял с книжной полки томик Акутагавы. Давно я его не перечитывал... Я плюхнулся на диван, закинул ноги на спинку и раскрыл книгу наугад. Вернее, она сама раскрылась на моем любимом рассказе - "Зубчатые колеса". Есть в нем одна фраза, что цепляет меня за печенку...

За стеной что-то зашумело. Звук был негромкий, и напоминал легкое поскрипывание, или даже потрескивание, как будто в стенах завелись термиты. Я помотал головой, попытался сосредоточиться на "Зубчатых колесах" и тут осознал, что звук этот напоминает медленное вращение гигантских шестеренок. Массивных, жирно-черных от смазки колес с квадратными зубцами, что смыкаются с хрустом и натужно поворачивают друг друга. От этого сравнения у меня опять заныла поясница.

Я встал с дивана, подошел к турнику и не глядя вскинул руки. Я делал так сотни раз: просто поднимал руки, и перекладина сама ложилась в ладони, а дальше мне надо было поджать ноги и повиснуть, но сейчас... Я ударился о перекладину запястьями.