В царском казначействе, что находилось чуть южнее строящегося Храма, чиновников почти не осталось, да и оставшиеся старались уйти со службы домой при первой же возможности; после многочасового ожидания мне удалось, наконец, разыскать некоего Фануила, сына Муши, письмоводителя третьего разряда, который меня терпеливо выслушал. Затем, перерыв кучу запыленных глиняных табличек и пергаментов, он сообщил мне, что ни платежных поручений, ни каких-либо других указаний по моему поводу не поступало и до праздника Кущей, который будет отмечаться царем Соломоном и его приближенными в Иерусалиме, вряд ли можно на что-то надеяться.

Я жалобно запричитал и спросил, неужели в Иерусалиме нет совершенно никого, кто мог бы распорядиться о выплате задатка и кого можно было бы склонить к такому решению.

На это Фануил, отогнав муху от морщинистого лица, сказал мне: даже если такой влиятельный человек и нашелся бы сейчас в Иерусалиме, разве его подписи достаточно? Сегодня он подпишет, завтра его, может, уже и не будет на прежней должности, чего тогда стоит эта подпись? Кто знает, чьи имена были в том списке, который царь Давид вручил на смертном одре своему сыну Соломону? Поэтому на каждом платежном поручении должна стоять либо царская подпись, либо царская печать. Тут я, чуя, что могу услышать важные сведения, поинтересовался: я и сам, дескать, слышал о таком списке, но видел ли его кто-нибудь? Может, сей пресловутый список на самом деле лишь слух, распускаемый нарочно, чтобы оправдать действия Ваней, сына Иодая.

Фануил, опасаясь, что разговор зашел слишком далеко, пробормотал: не пора ли подзакусить, солнце, мол, уже высоко, и дело идет к полудню.

Хоть и потощал мой кошелек, однако я тут же спросил Фануила, не составит ли он мне компанию в скромной трапезе; может, он знает спокойную харчевню за городской стеной, где найдется тень, приличное вино и хорошее жаркое?

Ибо занятие историей состоит не только в изучении глиняных табличек.