В этой улыбке, в голове, склоненной к плечу, в непринужденности позы — во всем было ощущение угрозы, угрозы тягостной, почти осязаемой. Было что-то ужасное, что-то пугающее неестественное и ненормальное в неподвижности этого типа, в его молчании, в этой хладнокровной, безразличной игре в кошки-мышки. Смерть была готова ворваться, запустить костлявую лапу в крохотную радиорубку. Несмотря на двух предков-шотландцев, я не верю в предчувствия, рок, обреченность, а к телепатии столь же способен, как куча железного лома. Но я чуял запах смерти в воздухе.

Мне кажется, мы оба совершаем ошибку, — сказал я. — Во всяком случае — вы. Может быть, мы с вами на одной стороне. Слова с трудом продирались через пересохшее горло, язык едва ворочался, но прозвучало это так, как я хотел — неторопливо, спокойно, правдоподобно. Возможно, он излишне недоверчив. Что ж, попробуем ему понравиться. Ничего. Жизнь продолжается.

Я кивнул на табурет, стоящий перед пультом: -Сегодня у меня был трудный денек. Ничего, если мы поговорим сидя? Я буду держать руки вверх, обещаю. Никакой реакции. Блеск глаз и зубов, свободная поза и железный револьвер в железной руке. Я почувствовал, что мои собственные руки пытаются сжаться в кулаки, и заставил их расслабиться; но я ничего не мог поделать с растущим во мне гневом, который родился в первую же минуту.

Я улыбнулся, надеясь, что делаю это достаточно дружелюбно и безобидно, и медленно двинулся к табурету. Я все время смотрел на этого парня, сердечная улыбка свела мне скулы до боли, руки сами собой поднялись еще выше. Из «Миротворца» можно уложить быка с шестидесяти ярдов, бог знает во что он превратит меня! Я старался даже не думать об этом — у меня лишь две ноги, и мне нужны обе.

И я сделал это, и ноги остались при мне. Я сел, по-прежнему держа руки вверх, и лишь тогда снова вздохнул. Оказывается, я затаил дыхание, не заметив этого, потому что на уме было совсем иное — костыли, смертельное кровотечение и прочие прелести, рожденные разыгравшимся воображением.