А кольт был все время так же неподвижен. Мушка не последовала за мной, когда я пересекал рубку, она упрямо смотрела в точку, где я стоял десять секунд назад. Я довольно быстро двинулся к этому револьверу — хотя назвать мое движение стремительным броском было бы преувеличением. Я вообще двигаюсь не слишком быстро, хотя и не достиг еще преклонного возраста, как полагает мой шеф, поручающий мне самую неблагодарную работу — считается, что она удается лишь благодаря тому, что я не спешу.

Питаюсь я хорошо, занимаюсь спортом, и даже если все страховые компании мира устроят медосмотр, их доктора дадут мне еще несколько лет жизни, но все-таки вырвать этот револьвер я не смог. Рука, похожая на мраморную, оказалась мраморной и на ощупь, только еще холоднее. Недаром я ощущал запах смерти только костлявая не бродила вокруг да около с косой наготове, она сделала свое дело и ушла, оставив безжизненное тело за пультом. Я выпрямился, убедился, что шторки на иллюминаторах задернуты, бесшумно запер дверь и включил верхний свет. В старых детективах о типичных английских убийствах редко возникают сомнения в том, когда именно , наступила смерть. После поверхностного осмотра и изрядной доли псевдомедицинских манипуляций добрый старый доктор отпускает запястье трупа и говорит: «Смерть последовала вчера в 23.57...» или что-то в этом роде.

Серьезный доктор из современного криминального романа сталкивается с большими трудностями. Вес, сложение, температура окружающей среды, причина смерти — все это столь сильно влияет на степень остывания трупа, что время убийства может лежать в пределах нескольких часов. Я вообще не доктор, уж тем более — не серьезный доктор, и все, что я мог сказать о человеке за пультом, это то, что он умер достаточно давно, чтобы трупное окоченение охватило его, и не настолько давно, чтобы оно вновь исчезло. Он закоченел, словно человек, замерзший насмерть зимой в Сибири. Он был мертв уже несколько часов. Сколько именно, я не имел понятия.