Поручик серьезно посмотрел мне в глаза и бледно улыбнулся:

— И что ты всё спешишь! Ну, приедешь ты в Петербург, и что? Тайную экспедицию приступом возьмешь? Только сам голову потеряешь и Алевтину погубишь. С Алиным талантом людей понимать, ей сам черт не брат, она лучше тебя сумеет кого и как нужно вокруг пальца обвести.

— О чем это ты? — удивленно спросил я. То, что моя жена после смертельной болезни и запредельно высокой температуры вдруг начала понимать, о чем думают окружающие, знали только мы с ней вдвоем.

— О том. Неужто сам не заметил? Твоя Аля людей насквозь видит! С ней говоришь, и страшно делается — как будто сквозь лорнет тебе в душу смотрит.

— Ну, ты скажешь, — промямлил я. — Представляешь, как девочке страшно и одиноко, под арестом, одной среди чужих людей, — говорил я, понимая умом, что предок прав, и эмоциями, как и лбом, стены Петропавловской крепости не пробьешь.

— Ты думаешь, я от гордыни с этим катафалком связался? — кивнул он на рыдван. — Тебя, дурня, жалею. Пусть кому интересно, куда мы спешим, не думают, что ты против царского приказа бунтарь. И в Санкт-Петербург не спешно летишь с крамолой, а приехал тихим ходом по своим делам. Может, пока мы доберемся до столицы, всё и разрешится, и получишь свою Алевтину, или как ее теперь зовут, Амалию, в целости и сохранности.

Признаться, я впервые слышал от предка такие разумные и, главное, длинные речи. Обычно он бывал лаконичен и больше произносил краткие тосты, чем связные фразы.

— Наверное, ты прав, — признал я, глядя на дорогу, по которой со стороны села к нам приближалось изящное ландо, запряженное великолепной вороной лошадью.

— Посмотри, это вероятно местный помещик.

Антон Иванович оглянулся на подъезжающего господина средних лет, весьма благородной наружности.

— Здравствуйте, господа! — произнес тот, приказывая кучеру в ливрее и треугольной шляпе остановиться возле нас. — У вас, как я погляжу, поломка!