— Точно так, — подтвердил управляющий. Дойдя до второго этажа, мы остановились перед лимонного цвета дверью украшенной тончайшей резьбой.

— Дальше я не пойду, чтобы не беспокоить страдалицу. В будуаре вас встретит камеристка, она предупреждена.

Франц Карлович открыл дверь и, пропустив меня внутрь, осторожно прикрыл ее за моей спиной. В комнате, в бархатном кресле, у задернутого гардиной окна сидела молодая бледная девушка с припухшими глазами. При виде меня она встала и шепотом спросила:

— Вы доктор?

Я молча поклонился.

— У графини в комнате темно, это вам не помешает при осмотре? Она теперь совсем не переносит света.

— Ничего страшного, попробую осмотреть ее в темноте, — пообещал я, усмехаясь многозначному: «осмотреть в темноте».

— Тогда следуйте за мной, — сказала девушка, — подавая мне теплую, сухую руку с тонкими, почти детскими пальцами.

Мы на цыпочках прошли внутрь темного помещения, как я понял по тонкому аромату, — спальню хозяйки.

— Зинаида Николаевна, — не сказала, а прошелестела камеристка, — к вам пришел доктор.

Я постепенно привыкал к темноте и начал различать предметы. Кровать больной стояла как трон посередине большой комнаты.

— Я вам помогу, — прошептала девушка и подвела меня к ней.

Рассмотреть больную в темноте было невозможно, я присел на пуфик возле изголовья и попросил:

— Сударыня, позвольте вашу руку.

Графиня едва слышно вздохнула, и к моей руке прикоснулись ее пальцы. Я перехватил тонкое запястье и нащупал пульс. Он был вполне удовлетворительный с хорошим наполнением.

— Что у вас болит? — шепотом спросил я, отпуская руку.

— Ах, доктор, я не знаю. Пожалуй, голова. И я совсем не могу видеть света, — прошелестело в ответ.

Для пожилой женщины у Зинаиды Николаевны была очень нежная, мягкая кожа и красивый, молодой голос.

— Позвольте, я положу вам ладонь на лоб, — сказал я, уже отчетливо видя силуэт лежащей на подушке головы в короне густых волос.