Несмотря на упорно не покидавшее Моргана ощущение какой-то тяжести на душе, Бристоль выглядел совершенно безмятежно; повсюду нежная, только что появившаяся листва рисовала изящные узоры на фоне сгущавшихся сумерек. Конь время от времени настороженно поводил ушами при виде многочисленных тощих котов, которые шныряли по улицам в поисках лакомых кусочков в свежих помоях, стекавших по узенькой канавке, проложенной более или менее посередине улицы Редклифф.

Высвободив ноги из стремян, Гарри Морган расслабился и потянулся. Вот удача, что в его распоряжении еще оставалась и светловолосая, белолицая Кларисса Мизей. Он улыбнулся надвигающейся тьме; если выбирать из двух, то ему больше нравился веселый характер Анни и ее здравый смысл, кроме того, не было ни малейшего сомнения, что Анни влюбилась в него по уши.

Вдали блеснула белая вывеска «Ангела», залитая светом из двух аккуратно покрашенных и задрапированных занавесками окон. На вывеске был изображен пухлый херувим, снабженный парой светло-голубых крыльев и золотым горном, в который он трубил, раздувая щеки.

«Чума возьми эту пыль; если ты весь в грязи, как собака то проявить себя галантным кавалером можно только с помощью серенады!» — подумал Морган.

Всадник откинул назад голову, и на площади мягко зазвучал его густой баритон, отдававшийся эхом по всей улице Редклифф:

При звуках чистого и глубокого голоса Моргана прохожие стали останавливаться, а некоторые окна со скрипом приоткрылись. Услышав «Военную песнь Глеморганшира», Анни тут же выскочит на улицу. В этот момент ему пришло в голову, что вряд ли разумно так привлекать к себе внимание, но он отбросил сомнения и начал второй куплет: