Сурен в тот же день слёг в жестокой лихорадке, и его увезли в больницу, потому что к вечеру поднялась высокая температура и он, не переставая, всё время бредил, упоминая каких-то волков, Давида, дерево и ещё о чём-то странном и непонятном.
После того как увезли брата, Армен весь вечер ходил по дому и по двору как неприкаянный, всё у него валилось из рук, он едва дождался прихода матери.
— Мам, ну как Сурик? Лучше ему?
— Слава богу, лучше немного, заснул, — усталым голосом ответила мать. — Но он ещё долго пролежит там. Врач сказал, что его надо серьёзно лечить.
— А от чего же его будут лечить?
— От чего?.. — машинально повторила за Арменом мать. — От чего, говоришь? — И вдруг в упор посмотрела сыну в глаза: — А сам ты не догадываешься?..
Пешком к Давиду Сасунскому
Если бы автобус не остановился…
В это жаркое августовское утро, как только захлопнулась за матерью калитка, Давид лихорадочно стал собираться в дорогу. Он отрезал хлеба и овечьего сыра, налил в пол-литровую бутылку воды, сложил всё это в холщовую сумку и, оставив на столе записку, в которой наскоро нацарапал: «Мама, я пошёл в Ереван, вернусь только к вечеру», вышел из дому. За ним увязалась было его собака, но Давид загнал её снова во двор и приказал:
— Ты останешься дома, Санасар. Понятно?
Пёс, наклонив голову в знак покорности, глянул на мальчика умными, преданными глазами.
«Разве это справедливо, — размышлял мальчик, шагая по улице, — что я ни разу не видел памятника Давиду Сасунскому?» Он не видел памятника даже на картинке! Подумать только, родиться таким же сильным и бесстрашным, как Давид Сасунский, быть таким похожим — сколько раз мама сама говорила ему об этом! — на легендарного народного богатыря, носить его имя и ни разу в жизни не увидеть памятника, который много лет назад поставили герою в Ереване.