— Ничего, не будет. Он родился смелым и бесстрашным, как Давид Сасунский, правда? — Мальчик радостно кивнул, следя, как Сурен и Армен привязывают его к дубу. Он и не думал сопротивляться, наоборот, — обрадовался, что потеря ножа оборачивается для него игрой в любимого народного героя. — Постоишь тут, привязанный всю ночь к дереву, и вспомнишь, куда ты подевал мой ножик. А утром, когда мы придём за тобой, скажешь нам. Хорошо?

— Ага, — робко улыбнулся Давид.

— А может, не стоит, а, Армен? — поднял на брата глаза Сурен. Ему явно не по душе была вся эта затея.

— А тебя не спрашивают. Пошли, а то становится поздно. Ну, пока, Давид Сасунский.

— Пока… — растерянно сказал Давид. В его глазах появилось нечто похожее на страх: будто теперь, сию минуту до него дошёл смысл всего происходящего…

День уже начал клониться к вечеру, когда братья, в последний раз оглянувшись на привязанного к дереву Давида, пустились с корзинками в путь. Но едва они свернули с тропинки на просёлочную дорогу, как услышали его голос:

— Э-эй! Су-рен! А-ар-мен! Раз-вяжи-ите меня!

— Так я и знал, — улыбаясь, сказал Сурен и побежал вверх по тропинке, чтобы отвязать плачущего мальчишку: ветер до них донёс испуганный рёв Давида.

— Постой! — Армен схватил брата за руку. — Ничего с ним не случится. Поплачет-поплачет и успокоится. Но зато это его отучит увязываться за нами.

— Но…

Сурен привык подчиняться старшему брату, и Армену легко удалось уговорить его.

Сумерки уже сгущались, когда братья вернулись домой.

— Вай, как много ежевики насобирали! Молодцы, можно сварить и варенье, — обрадовалась мать. — А теперь умойтесь и садитесь ужинать, отец придёт сегодня позже. Не будем его ждать.

Ребята так проголодались, что, забыв обо всём на свете, набросились на еду. Но тут дверь веранды отворилась, и вошла тётя Аревик, мать Давида. Лицо у неё было очень встревоженное. Сурен чуть хлебом не подавился, увидев её.