К Никону Алексей обращался с совершенно культовыми словами: «О, крепкий воин и страдалец отца небесного, и возлюбленный мой любимец и содружебник, святый владыко!». Такие обороты следовали целыми аршинами и были выдержаны в искренних тонах. Никон владел Алексеем, как потом и Распутин не владел Николаем.

И Никон так заигрался в эту игру, что чуть было не прозевал судьбоносный момент. В Москве скончался патриарх Иосиф. Алексей сразу написал Никону письмо, полное мистических сцен. Под Пасху в великий четверг посреди пения «Вечере твоей тайне» в домовую церковь царя вбежал келарь и объявил о смерти патриарха. Тут же, как нарочно, и будто бы сам собой трижды ударил Царь-колокол. У всех от страха подкосились ноги.

Ночью царь пошел ко гробу патриарха и обнаружил, что церковь открыта, знатных сидельцев никого нету, и один лишь рядовой попик непристойно-громким голосом кричит дежурные молитвы. Оказалось, что на всех участников бдения напал дикий страх, они разошлись из церкви и вообще разъехались из города. Сам чтец держался до последнего, но когда у покойника в животе что-то стало шевелиться и стал он распухать, а изо рта его послышались некие звуки, то поп понял: сейчас встанет и задушит. Вот и открыл он двери против правил, вот и читал молитвы громким голосом, как Хома Брут, чтоб не страшно было.

Так или иначе, но впервые за много лет Светлое воскресенье ознаменовалось гибелью высшего церковного иерарха. Это был знак!

Алексей стал звать Никона быстрее в Москву на выборы нового патриарха Феогноста. Другой бы на месте Никона обиделся, что еще за Феогност? Но Никон по-гречески понимал превосходно: «Фео» — Бог; «гностос» — известный. «Богу известный»! Никону этот кандидат тоже был известен. Как же не знать себя самого? Скорее в Москву!

Тут случился перегиб, красочнее годуновского.