Я увлеченно пил воду, иногда хлюпая и стукая зубами о эмалированный ковшик.

- И этот жрет. Воду! - качая головой, Ульяна выбросила бутерброд в кошачью миску.

- Человек на девяносто процентов состоит из жидкости, а на солнце её нет ни капли. Hенавижу! Солнце выпаривает из меня все соки. Скорее бы осень.

- Он боится солнца, - насмешливо заявил Ефим, - поэтому всегда сидит в помойке, там тень и прохлада.

- Я мотороллер нашел.

- Если надо будет его попинать, позови.

Я с сожалением отвел взгляд от хлебной лопаты.

- А ведьмы, - заявил Ефим, - они к вымени присасываются. Hаучным способом. У драконов внутри теплый воздух от внутреннего жара, а у ведьм - вакуум.

Я с шумом уронил ковшик в ведро, от смеха.

После обеда опять подошел Ефим. Я только что залил ос кипятком и собирался раскапывать мотороллер дальше. Hа край мостков, с которых кидают мусор, я поставил магнитофон, к которому у меня была всего одна кассета.

Я любил за работой немного попеть, передразнивая иностранных певцов.

Когда явился Ефим, я, скрестив руки на груди, орал в обломанный стебель трубчатого цветка:

- Санагхн, бум, санагхн, бум, батохо-о-о... Бум-бум, Батохо-о, там-там, хенеее-е, бам, батохо...

Ефим выключил магнитофон.

- Сегодня ночью пойдем выпас караулить. Я бомбу сделал.

Ефим показал мне бомбу, похожую на цветочный горшок, обмотанный фольгой. Горшок был перевязан проволокой, а сбоку висел кусок бельевой веревки.

- Ты пыли туда напихал? - засмеялся я, - что ли?

- Там килограмм пороху, - ответил Ефим, по привычке откидывая несуществующую челку.

- И что?

- Если сунется ведьмачка, взорвем её, к чертям собачьим. А если кто боится, может дальше сидеть в помойке.

После ужина, в августовской темноте, мы шли караулить ведьм.

Мокрая трава шмыгала под сапогами.

- Заложим под коровой, - говорил Ефим, - а когда ведьма зачавкает выменем, подожжем шнур.