Я сам проводил дознание в его роте: никто его не видел, никто не знает мотивов убийства и не представляет, кто мог его совершить. О происшествии я подал рапорт, у командования ко мне претензий нет. А у вас, как видно, есть. Что ж, это дело ваше. Личный состав базы в преступлении не замешан, и расследовать здесь больше нечего. Молеро был по характеру замкнутым, близко ни с кем не сошелся, о себе ничего не рассказывал. Друзей у него не было, да и врагов тоже. По отзывам ротного, учебный материал усваивал туго – может быть, потому он и решил дезертировать. Вам следует искать в городе – найдите тех, с кем он встречался до того, как погиб. Здесь вы только время потеряете – свое, лейтенант, и мое. А я такой роскоши себе позволить не могу. Интересно, думал Литума, смутит ли Сильву этот непререкаемый тон, заставит ли он его убраться с базы? Однако лейтенант не двинулся с места.

– Мы бы не стали вас беспокоить, господин полковник, не будь у нас веских оснований. – Лейтенант стоял навытяжку, но говорил очень спокойно и неторопливо.

Серые маленькие глазки заморгали, и на лице полковника появилось подобие улыбки.

– С этого надо было начинать.

– Моему помощнику удалось кое-что разузнать в Пиуре.

Литуме показалось, что полковник чуть покраснел. Он чувствовал себя совершенно сбитым с толку и боялся, что не сможет доложить внятно и коротко человеку, настроенному так враждебно. Но делать было нечего, и, пересилив себя, он заговорил. Выяснилось, что Паломино Молеро призыву на военную службу не подлежал, однако завербовался в армию, потому что, как утверждает мать, для него это был вопрос жизни. Тут Литума передохнул. Слушал ли его полковник? Он со смешанным выражением недовольства и благосклонности разглядывал фотографию дочери. За спиной у нее виднелись песчаные дюны, какие-то деревья.

– Что значит «вопрос жизни»? – повернулся к нему полковник.