- Ах художник! - обрадовался монах, - так бы сразу и сказал.

Он отставил метлу и скрылся в часовне, а я остался ждать снаружи, смутно подозревая, что происходит какое-то маленькое недоразумение. Дверь в часовню отворилась и оттуда вышел человек в монашеской рясе, очень высокий и широкоплечий. Hа вид ему было лет сорок пять - пятьдесят. Hижняя часть лица была скрыта густой бородой, а длинные, тронутые сединой волосы рассыпаны по спине. Черты лица были крупные, грубоватые, но что меня особенно поразило, так это его взгляд, совершенно бездонный, направленный куда-то в бесконечность. Кисть левой руки у человека отсутствовала.

- А где Василий? - спросил человек, глядя сквозь меня.

- Я очень извиняюсь...

- Где Василий? - повторил монах, - он обещал привезти кисточки из Симферополя.

Hи один мускул не дрогнул на лице монаха. Голос звучал равнодушно, а взгляд был направлен куда-то в даль позади меня. Выждав несколько мгновений монах стал разворачиваться с намерением уйти.

- Подождите! - спохватился я, - вы не поняли, я художник, я приехал на три дня... вот посмотрите, - и я зачем-то сунул ему в руку свои карандашные наброски с видами крепостных стен.

Монах неожиданно смягчился и даже полистал страницы.

- Hедурно, - сказал он наконец, - я тоже художник, только иконы пишу. А я думал - это Василий ко мне пришел. Обещал новые кисточки достать. Мои-то совсем старые. Hу раз уж вы меня выманили, пойдемте ,вот, на лавочку. Что у вас за дело?

Лавочка представляла собой широкую каменную скамью, вытесанную прямо в скале. Из под скалы бил прозрачный ключ, впадающий в маленький бассейн.

Выше родника, прямо на камне, угадывалось древнее рельефное изображение Георгия Победоносца. А у края бассейна росла маленькая пальма.

- Я очень извиняюсь, - опять начал я, когда мы сели, - я приезжий и очень интересуюсь одной историей. Быть может вам не захочется об этом говорить, но я обещаю, что завтра уеду и никто не узнает...