Крейг с трудом заставил себя взять фотографию в руку и перевернуть ее. Под ней оказалась фотография молодой женщины, сидевшей на черном камне рядом с колодцем в пустыне. Она была в похожем на кроличьи уши головном уборе из кожи, которые носили женщины племени овахимба. Рядом с ней стоял ребенок, которого она кормила грудью. Кожа женщины была до блеска натерта жиром и охрой. У нее были глаза как на фреске в гробнице фараона, и она была просто прекрасна.

«Денвер, Колорадо, как бы не так!» — подумал Крейг и поразился силе и глубине чувства обиды. Как посмела эта малолетняя иностранка так безошибочно выразить сложный характер народа в портрете одной женщины! Он прожил с этими людьми всю жизнь, но впервые так четко увидел африканца именно в этот момент, в итальянском ресторане в Гринвич-Виллидже.

Он перевернул фотографию с едва скрываемой яростью. Под ней оказался прекрасный снимок похожего на воронку темно-бордового с золотом цветка кигелии — самого любимого африканского цветка Крейга. Внутри лучистого цветка сидел крошечный, похожий на драгоценный изумруд блестящий жучок. Это было идеальное сочетание цвета и формы, и Крейг почувствовал ненависть к Сэлли-Энн.

Были и другие фотографии. Он увидел ухмылявшегося милиционера с АК-47 на плече и ожерельем из сушеных человеческих ушей на шее. Это был великолепный портрет жестокости и высокомерия. Потом он рассмотрел фотографию увешанного рогами, бусами и черепами колдуна. Пациентка лежала перед ним на пыльном полу явно в процессе неумелой установки банок, судя по ручейкам крови на темной коже. Пациенткой была молодая женщина с татуировками на грудях, щеках и лбу. Зубы ее были заточены треугольниками и напоминали акульи — этот обычай сохранился со времен каннибализма, — а глаза, как у страдавшего животного, выражали стоицизм и терпение самой Африки.

Потом была фотография африканских школьников в школе, представлявшей собой крытый соломой навес.