Давным-давно, лет в десять, он любил рисовать, но забросил - над ним смеялись, дразня "живописьцем". Папка с бумагой, собольи и беличьи кисточки и коробка с акварелью пылились на секретере, банку он взял на кухне, безжалостно выкинув в унитаз подвявшие маринованные огурчики. Сдерживая себя, пытаясь не торопиться, он вымыл банку под теплой струей воды, потом пустил холодную. Плеснул в лицо - остудить пылающие щеки. Hаполнил банку до половины, отнес в комнату. Открыл коробку с красками, вдохнул знакомый, отливающий медом запах. Окунул кисточку в воду, потом облизнул, наслаждаясь податливой упругостью волосков - кончик кисточки собрался в острие - значит можно работать! Вытащил из папки первый лист ватманской бумаги - самой лучшей, зернистой, чуть желтоватой от старости. Первый штрих - золотисто-оранжевый, цвета ее волос... Он рисовал долго, откидывая в сторону заполненный лист и тут же выхватывая из папки новый, не замечая, как темнеет в комнате, не слыша телефонных звонков. В мире были - он - и бумага - и послушная кисть, соединившая их. Он рисовал дома - коричневые и золотые, небо - от глубокого синего до тончайшего розового тона, бледно-желтые фонари, черные сетки деревьев в искрящейся зелени, фиолетово-серый асфальт, разноцветное лето. Он раскидывал по бумаге людей похожих на птиц и собак с человечьими лицами, строил башни и наводил мосты через реки. Он рисовал ЕЕ - всю, как видел, и на портрете ОHА улыбалась, чуть наклоняя голову, и кажется любила его... Он не запомнил, как уснул за столом, в тихой комнате, снова пропахшей красками. Поздно вечером его разбудила мама...

Собака зашла во двор, легла на землю у теплотрассы и стала аккуратно есть булку. Щенок скакал вокруг, счастливый и сытый. Погнался было за голубем, передумал, предпочтя собственный хвост, поскользнулся, плюхнулся, снова вскочил. Подбежал к матери, улегся, ткнувшись мордой ей в бок. Собака облизнулась, потянула носом - не завалялось ли где еще кусочка чего-нибудь, насторожила уши, вскочила, завиляла хвостом.