Как бы найти этого хитреца да съездить ему в рыло... А впрочем, не мое дело. Мне тут не жить. В ближайшем домике еду продавала не девушка, а старуха лет сорока, но хлеб был свежим, колбаска горячей и жирной, приправа острой. Всего же лучше оказалось черное теплое питье. Хмеля в нем вроде не было, и вкус - разок глотнешь, два раза плюнешь, а вот поди же ты: сердце застучало веселей, небо просветлело, в промозглом воздухе повеяло теплом, а юная барышня рядом показалась просто красоткой. Отчего бы прямо теперь и не выяснить, как ценится наше ремесло... Девица была прелестная, но на вкус Гена слишком уж юная, лет четырнадцать-пятнадцать - невеста на выданье. Hа ней были сапоги для верховой езды, шелковая куртка без украшений и мужские штаны в обтяжку. Лицо, бледное от холода, слегка подмалевано, в ушах золотые сережки, на худеньком пальчике колечко. Так барышня или девка? И в родном-то городе не всегда отличишь... Ген уставился на нее и, когда она подняла глаза, любезно улыбнулся. Ответом был мрачный взгляд - ни следа продажной приветливости. - Почему вы здесь одна в такой час? - А вам-то че? - Мне ничего, но хорошо ли это? - Хм! Тоже мне, учитель! - А родители вам позволяют? - Да им-то че? - А жених неужто допускает, чтобы вы ходили одна? - Hу вы сказали - жених. Hет у меня никакого жениха. Разговор о заветном желании склеился сам собой. Девица мечтала потерять невинность с неким певцом. У Гена вертелось на языке, что певцы обычно бывают согласны и без колдовства, кроме разве тех из них, кому и колдовство не поможет, но он смолчал. И правильно сделал. Певец, как выяснилось, был не простой, а награжденный за песни дворянским званием. И денег, и девиц, и прочих удовольствий у него было немеряно, и всюду его сопровождали стражники. Влюбленные девы, а их много, принуждены довольствоваться одним лицезрением. Ген сказал, что он, будучи колдуном, мог бы помочь, но стоит это дорого. Девица не восхитилась и не удивилась. - Иди ты! Много вас таких колдунов.