— А таять больно? — сочувственно спросил Ваня.

— Не больно, но довольно неприятно. Впрочем, разве в этом мире есть справедливость? Еще ни один снеговик никогда не видел лета. Вот что грустно, льдышки-мартышки!

Прикинув, что родители вернутся еще не скоро, Ваня быстро оделся, распахнул окно и, перекинув ноги через подоконник, спрыгнул в высокий сугроб. Он часто пользовался таким способом, чтобы потихоньку выскользнуть на улицу, — все-таки, что ни говори, а у живущих на первом этаже есть свои преимущества перед теми, кто живет, допустим, на шестнадцатом. С шестнадцатого этажа можно спрыгнуть только однажды, и результат будет печальным, а с первого этажа — прыгай хоть каждый день, и ничего.

Они со снеговиком стояли в синем зимнем сумраке. За деревьями ярко светил фонарь, вокруг которого, точно мотыльки, кружились снежинки. Они плясали в воздухе, стремясь растянуть мгновения полета и как можно дольше не занять места в скучных сугробах. Ваня, не подумав, сказал снеговику об этом, и тот ужасно обиделся.

— При мне не смей обижать сугробы! Я их обожаю! Я ведь тоже Сугроб, и притом совсем не скучный! — заявил он. — Кстати, вот я о чем подумал: у тебя в боку не колет?

— Нет, не колет, — сказал Ваня.

— И вот тут не екает? — Сугроб неопределенно показал на грудь.

— Нет, не екает, — ответил мальчик.

— М-м… Везет тебе! А у меня то екает, то колет, то где-то в шее стреляет, то лоб чешется. Я весь насквозь больной и вообще по жизни простуженный, — уныло заключил Сугроб.

— А как ты узнал, где я живу? — спросил Ваня, чтобы отвлечь снеговика от грустных мыслей.

— Запросто. Снег пошел. Вот мне снежинки и подсказали. Они все знают.

— А разве снежинки разговаривают? — удивился мальчик.

Сугроб укоризненно уставился на него:

— Льдышки-мартышки! Разговаривают ли снежинки? К твоему сведению, они болтают без умолку! Больших тараторок, чем твои снежинки, не найти!