Три минуты.

Зелёные обои на стенах.

Плотные шторы - опущены.

По случаю искусственных сумерек включен свет.

Чашка. Чай. Заварить.

Руки у Анискина тряслись, а душа требовала признания.

Чтобы талант почувствовался.

Он задумался, и, неожиданно улыбнувшись, поскакал в самую глубь комнаты.

Пятнадцать минут.

Бережно вытащил из пыльной коробки печатную машинку. Мрачно покосился на компьютер. Чтобы талант почувствовался.

Вытащил пачку бумаги. Заправил первый лист. Hе выдержал, вскочил, сделал пару бутербродов, и вернулся.

Чтобы талант почувствовался.

Машинка работала на удивление мягко, хотя ей было уже много лет. Он обнаружил, что руки сразу легли на десятипальцевые позиции, и приготовился задать талантливого жару.

Талантливый жар не шёл. Двадцать пять минут.

О чём можно написать?

Он впервые за несколько лет прислушался к себе, и обнаружил какую-то кромку, рваную рану, которую он никогда не пробовал лечить. Он стоял по одну сторону рваной раны, а по другую сторону бесновался редактор.

Чтобы талант почувствовался.

Полчаса. Памяти унылого главреда? Почему пошлость всегда лезет в голову тогда, когда она не нужна?

Hа улице что-то жахнуло. Петарды. К чёрту.

И в какой-то момент он обнаружил, что уже несколько минут набирает текст, и даже следит за расстановкой знаков препинания, что молодому литератору было совсем не свойственно.

Первый абзац начинался так:

"Сумрачный, навсегда сломанный нос бомбардировщика задрался вверх, и Кашалот крикнул по внутренней связи, эй, мальки, глядите, как Косорукий три маха делает, а потом они вышли из зоны наблюдения, и только какое-то чувство заставило их взглянуть вниз", а заканчивался так: "и он спросил, открыты ли бомболюки, а бомболюки давно были открыты, и они осеменили эту землю, и через пару сотен мгновений на ней расцвели пышным цветом первые горячие бутоны, и пошла ударная волна".

- Ой, - сказал Анискин.