И тащит меня за руку.

— Да я просто не хочу, я накатался уже, — попробовал я папе объяснить.

А он ничего не слышит — тащит меня и тащит. Тогда я как воздуха наберу побольше, да как заору:

— Я не хочу!!!

Папа сразу мне руку отпустил.

— Ты чего орёшь? — говорит.

— Я не ору! — ору я и сам не понимаю — почему ору? Видимо в горле что-то переключилось и не выключается назад.

— Ну, если ты боишься, то так и скажи, чего народ зря пугать?

— Я не боюсь!!! — ору я и чувствую, что правда уже не боюсь. Потому что из очереди мы вытолкались и качели без нас уже запустили.

— Ну пойдем тогда домой, раз ты кататься не хочешь, — говорит сердито папа.

А я ж не говорил ему, что кататься совсем не хочу. Я ведь просто на качелях не хочу, а на другом чём-нибудь хочу. А домой не хочу ни капельки. И тогда у меня раз и слезы полились немножко. А когда я почувствовал, что плачу, то полились совсем сильно. И тут папа совсем уже расстроился и начал меня уговаривать не плакать. И чем больше он меня уговаривал, тем больше я остановиться не мог. В общем, пока он мне мороженое и шарик воздушный не купил, я всё плакал и плакал. Но я не нарочно, это само так получилось. А мороженое, кстати, хоть и сладкое было, но не такое вкусное, как то, которое папа ел. Зато шарик был просто чудесный: большой и красный.

Пока я опять на машинках верх-вниз скакал, его папа держал.

А когда мы подходили к дому, папа предложил:

— Давай отпустим шарик в небо.

Нет, они, взрослые, всё-таки какие-то странные. Если шарик отпустить, он же тогда улетит. И уже тогда с ним больше не поиграешь. Но тут я увидел, как на нас в окно смотрит мама. И я стал махать ей рукой, и папа стал ей махать рукой, а мама стала махать нам. И тогда моя ладошка сама собой разжалась, и ленточка выскользнула из неё. Шарик, медленно покачиваясь, полетел в небо, мимо окон, мимо мамы, мимо крыши. А мы смотрели и смотрели на него. И папа, и мама, и я. А потом шарик стало не видно, и мы с папой, улыбаясь, пошли домой, к маме.