- И рад бы, - отнекивался Hикульшин, - но вы поймите - бомбы не снаряжены по-боевому, взорвать можно только по проводу, сидя вблизи. Кто у ключа сядет? ты? или ты?

- Серега, у нас все продумано, - подмигнул Усатый. - Есть согласный старик, Гуськов. Лет ему много, он вдовый и болеет, весь измучался, а раньше служил в артиллерии, военное дело знает.

Пришел и сам камикадзе - точней, его, иссохшего, привела, подпирая, молоденькая фельдшерица.

- До Кенигсберга дошел, а теперь вот рак, - прошелестел он. - Спасибо Лизавете, пользует меня.

- Он все терпит, - прибавила Лизавета, - когда аптека наркотиков не дает, а то покричит - и вроде легче.

Подполковника схватило когтями за душу - и он сдался.

* * *

Бомбу установили в нежилой деревне Смагино, в холодной пустой избе - расположение в лощине и расстояние до соседних сел позволяли отчасти погасить ударную волну и вспышку. Окрест всех упредили - в какой час и как укрыться.

Уже завечерело, когда Hикульшин смонтировал и вхолостую проверил подрывные системы - основную и дублирующую. Был готов и гвардии старшина Гуськов - в вылинявшей, пахнущей нафталином форме забытого образца и со звенящими наградами на груди взамен засаленных орденских планок; чтоб он без мук дождался часа "X", Лизавета впрыснула ему двойную дозу и оставила таблетки.

Прощались молча. Которые военные - отдавали Гуськову честь и пожимали руку, штатские обнялись с ним по очереди, а Лизавета троекратно поцеловала напоследок.

Погрузились в БТР и наглухо закупорили машину; Hикульшин хлопнул водителя по плечу:

- Гони!

* * *

Дед Гуськов сидел в легком дурмане от уколов, следя за светящейся стрелкой командирских часов. Круг стрелки - круг жизни; круг замкнется, и война вернется, и снова он призван на подвиг, на смерть, и все как в тот давний день - брошенная хата, полевая рация, и он должен сказать последнее - "Вызываю огонь на себя".