Трепач пел почти до рассвета, и когда мокрый холодный туман заклубился на степью, он взглянул на Ваньку и, видимо разглядев что-то в его лице, желчно усмехнулся и ушел. А Ваньке с тех пор иногда снились непонятные и тревожные сны, и сам он, вспоминая обрывки чужих песен, напевал их, когда никто не слышал. И он заорал на всю скукожившуюся от жары степь:

- Сестра моя - жизнь и сегодня в разливе

Расшиблась весенним дождем обо всех,

Hо люди в брелоках высоко брюзгливы

И вежливо жалят, как змеи в овсе.

Ваня знал, что горизонт не может пахнуть резедой, и не знал, что такое "брелоки", и единственно что было близко - так это змеи в овсе, но песня все равно ему очень нравилась.

- Эге-гей!

Мчись Малютка! Брат помирает! Молока просит!

Мужик сурово смотрел на Ваньку, потом, видимо что-то разглядев в его лице, улыбнулся, подобрел и спросил:

- Зачем она тебе-то?

- Да, ну... - Ваня замялся. - Hужна. - И покраснел.

- А, ну раз нужна, - мужик недоверчиво покачал головой. - Вон, там за пригорком, низенькие такие ворота. Езжай, не пропустишь.

Ванька выехал за пригорок и сразу же найдя нужный двор, подъехал к нему.

- Хозяйка?!

Он слез с лошади и постучал в ворота.

- Хозя...- И осекся. Из дома вышла молодая, чуть полноватая девушка. Округлое лицо, глаза цвета июньской травы, пухлые губы и длинные, русые косы.

"Hу, чистые змеи." - подумал Ванька. - "И шевелятся, шевелятся..."

Косы действительно играли, скользили по плечам Веры как живые.

- Тебе чего?

Она вышла за ворота и, чуть склонив голову, уставилась на Ваньку. Далеко и высоко от земли, в сине-вельветовом небе небрежным росчерком завис в паутине солнечных лучей силуэт ястреба.