Прикоснуться к вечности.

* * *

Говорят, что молитва сродни колдовству. Может быть, это и так; только он не колдовал. Просто слова приходили от сердца, в котором перемешалось столько всякого, что не расхлебать и за несколько тысячелетий.

{

Дурнота подступила к горлу удушливым комом; в темноте расплылись контуры деревьев и звезды, а в шелесте листвы, который был слышен всё явственнее и явственнее, ему вдруг почудились громоподобные приветственные крики тысячеголосой и тысячеликой толпы, где каждый - справедлив и честен... да что там! Попросту избран или богоподобен...

Ему виделось, как рукоплещут, вскипая в едином порыве, мириады людей, стоящих на обочинах вдоль его пути. Все заглядывают ему в глаза - и обмирают в благоговении. Он же идет по дороге, вымощенной белым благородным мрамором, увенчанный лавром и наделенный правом миловать и казнить. По обе стороны от него маршируют верные гвардейцы с грозными фасциями в мускулистых загорелых руках.

"Спусти, спусти же нас, мы твои верные псы!" - кричат глаза каждого в раболепствующей толпе...

Эти люди готовы и убивать, и молиться - лишь бы во славу его.

"Спусти нас!.."

Hо всё в нашем мире смутно и преходяще, и спустя несколько мгновений картина изменилась. Теперь он видел всего лишь камни на обочине другой пыльной и грязной - дороги. Бесконечный ряд серых камней, так похожих один на другой. Он шел, сгибаясь под непомерной ношей, а вслед ему неслись проклятия, свист и улюлюканье обезумевшей толпы, разоблачившей очередного лжекумира, зарвавшегося выскочку, учителя, дерзнувшего учить их, таких честных и справедливых, таких уверенных в собственной правоте, таких беспощадных и в то же время благодатных, как ненависть и милость грозного владыки.

Очень сильно болела голова.

Он сплевывал кровь изо рта наземь, себе под ноги, и опускал глаза, жалея, что не может вдобавок зажать уши заломленными за спину руками.