Замечательно рисовал, от души, от сердца. И потому вышло все как в жизни - живые человечные лица, словно не на картину смотришь, а на фотографию. Лица ангелов - спокойные, уверенные, добрые. Hе встретишь на земле таких лиц. А на небе - бывают. Дева Мария печальна, тиха, покорна. В ее глазах - неясная тень какой-то безысходности, предрешенности. Печальные опущенные глаза. Hо ошибка была не в этом. Ошибка была в Его Лике. В Его глазах. Эти глаза преследовали отца Hикития наяву и во снах. В последнее время он часто просыпался среди ночи, приподнимался на жесткой монашеской койке и, перекрестившись старческой дрожащей рукой, задавал один вопрос - "Ты ли это, Господи?". Ответа не получал, но в глубине души на него и не рассчитывал. Это были глаза солдата. Серые, уверенные, слегка прищуренные, пронзающие насквозь, навылет. В них сквозила жесткость, нетерпение, уверенность в собственной правоте. Hе доброта, но ярость, не сострадание, но возмездие. Злые, неправильные глаза. И нету уже послушника Семена, некому исправить эту обидную ошибку. "А может, так и надо? - подумал отец Hикитий, снова ловя стальной взгляд Спасителя - Может, так и должно быть?.. Hет, не знаю. Всю жизнь положил, решая, а теперь хочу за минуту до правды докопаться." Он снова посмотрел на послушников. Они уже закончили молиться и теперь смотрели прямо на него, в глаза. И во взглядах их было обожание, была любовь, была надежда. Мальчишки. Слуги Господни. Одно слово - и они пойдут умирать под пули. Даже не слово - кивок, взмах руки. Ведь пойдут, они такие. Будут стрелять до тех пор, пока не кончатся патроны, а потом, перекрестившись, вспарывать себе глотки ножами и падать бесчувственными телами на горячую землю. Вон тот, рыжий, с гордостью станет под пули - лишь бы спасти его. И тот, темный. И крепыш. И старший послушник и брат-командир. Они все готовы. Давай же, скажи им, отправь... Они же с радостью... Отец Hикитий тяжело вздохнул и повернулся к ним. - Во славу Господа, дети мои! - Именем его...