Прилечь и умереть, смотря в небо чистым и честным взглядом. Свежий ветерок будет облегчать страдания и никогда больше не явится марево с ночными ножами и ядами.

Смотреть на приготовления к собственной смерти - всегда трудно и обидно.

Интересно, все-таки, ножами или ядами?

Мой прадед просто простудился.

Прилег у пирамиды на неосвещенной солнцем стороне и к утру был засыпан снегом. Аномальный год, что ни день, то пророчество.

Мне приснилась собачка.

Я сконструировал специальные лыжи для собачки. Животное крепится ремнями к жесткой бамбуковой раме, сверху установлены баки с топливом, по вымоченным эластичным камышинкам горючее поступает в сопло, в котором горит жертвенный огонь. В результате собачка движется по водной глади Hила, разгоняясь все сильнее и сильнее, пока не вздымается к небу.

Я проснулся с ощущением паники.

Hа меня смотрел прищуренный глаз братца, а в руке у него была чаша, покрытая сценами занесения в пирамиду усопшего фараона. Внутри плескался яд. Hо, когда я помотал головой, оказалось, что это просто золотая плевательница, установленная по моему же приказу. Одно время у меня болел зуб и я прикладывал к нему кусочки песчаника, чтобы в каменные поры втягивалась боль.

Я слез со скамьи, кивнул стражникам, и отправился на кухню.

Кухарка колотила глиняной чашкой по различным предметам, танцевала, а в окне виднелась освещенная жарким полуденным солнцем помойка, куда рабы складывали бычьи и лошадиные скелеты.

В детстве было приятно найти старый, иссушенный солнцем скелет, вытащить его наружу, устрашиться, поняв, что это скелет раба из соседней деревни, приползшего из последних сил на царскую кухню и умершего от вставшей поперек жадного горла бычьей косточки.

Hа кухне фараона существует свой локальный, бытовой, и какой-то совершенно ласковый мир. И любая кухарка, гремящая посудой на фоне освещенной солнцем помойки - строит этот мир на костях.