Я в отчаянии смотрю на свиту. У подданных напряженные лица, они уже в другом времени, во времени своей бешено проносящейся жизни.

Любой человек представлял себе картину авиакатастрофы, где видел себя одним из тех хрупких расписных сосудов, несущихся вниз в погрузочной связке.

Может ты левый сосуд, может правый, а может и вовсе, что-нибудь посередине.

Осирис высыпал нас на свет, чтобы свет высыпал нас на помойку. А может быть и просто, на лебедке проголодались рабы.

Цех будет работать до тех пор, пока в здание не врежется птица. Технический прогресс великая штука до тех пор, пока он не отнимает мамины подарки. И понимаешь это, сидя в опутанной веревкой папирусной сосиске.

Я встаю с кресла, протискиваюсь к проходу мимо двух упитанных дежурных плакальщиц, направляясь в кабину пилотов.

Я никогда не управлял птицей, но я управлял государством.

Стюардесса не останавливает меня, она все понимает, проколотые по воздушному уставу губы шепчут: дверь в кабину открыта! Скорее, мой фараон! Прими решение!

Из кабины я вижу надвигающееся здание. Пилоты растерянно смотрят на кинжал в моей руке.

Медленно, очень медленно. Секунд семь, а больше никогда не будет.

- Вали на землю, - шепчет один из пилотов.

Я разъяренно замахиваюсь кинжалом.

Валить нас, живых, на землю, это ли лучший выход, чем стена по курсу? Меня валить, царя и наместника?

Я задумчиво смотрю на искаженное лицо пилота. Он боится кинжала, он страшится стены, и у него нет никакого выхода. У меня же есть пирамида.

Кинжал отправляется в ножны.

Слишком быстро надвигается смерть, а время самостоятельных поступков уходит в вечность. Уходит отсюда, из этой глиной мазанной клети.

Эх!

Прилечь бы, да не на песке, не в сырой глубине пирамиды, а так, как во снах... Hа косогоре, под березой.