Однажды я забыл наполовину исписанную тетрадь в ореховой беседке, и после очередного ночного дождя она размокла.

Я целый день сушил разбухшую тетрадь над костром. Синие строчки частично размылись, перечитывать ранее написанное стало намного интереснее. Я понял, что связь между прошлым и настоящим должна немного ослабнуть, чтобы назидательность прошлого не подавляла ощущение настоящего.

Однажды, роясь в древнем фамильном комоде, я нашел большую фотографию, приклеенную к толстому листу картона.

Hа снимке был запечатлен наш дом, но только много-много лет назад. Я с изумлением обнаружил, что раньше не было ни акации, ни скамеек, ни палисадника с жужжащими шмелями, а на этом месте стоят высокие качели. Дом ничуть не изменился, разве что окно на крыльце еще не заколочено, а кирпичный фундамент не обмазан цементом.

У качелей собралась вся моя тогдашняя семья, бабушка, дед, а вот прадеда я никогда не видел, сразу сообразил, что это он, седой старик с напряженным взглядом. Узловатая палка на коленях, дымящая папироса в костлявом кулаке.

Когда немцы пришли в деревню, они спали на полу, вповалку, не сгоняя хозяев с кроватей. Hемцы думали, что у нас нет картошки, и иногда подкармливали бабушку и её сестер из полевой кухни. Картошка была спрятана в фундаменте печи, там имелась просторная ниша. Отверстие прадед замазал глиной и побелил.

Бак от немецкой полевой кухни до сих пор сохранился, долгое время стоял во дворе, под толстым слоем куриного помета. Мой отец нашел этот бак уже в восьмидесятые, отмыл, и установил в бане, обложив валунами из реки.

Баня строилась по фантастическому проекту, в виде треугольной пирамиды, похожей на корабль пришельцев. Долгие годы наша компания собирались в бане по ночам, мы рассказывали друг другу страшные истории, а приезжий писатель из Москвы обожал заседать в ней с керосиновым фонарем и читать старые подшивки журнала "Hаука и жизнь", смоля папиросы одну за другой, отчего из треугольного оконца под крышей валил синий ядовитый дым.