-- Какой же будет оплата? -- слегка набиваю себе цену я.

-- Я позволю тебе уйти отсюда подобру-поздорову. Безо всякого изгнания или позорного столба.

* * *

Семилетний Гансик подходит ко мне и доверчиво трогает в плечо. Я сижу на каменных ступенях у городских ворот, настраивая лютню. Оборачиваюсь, глядя на него.

-- Тебя заставили выгонять крыс? -- спрашивает он.

Киваю с полуулыбкой.

-- А потом... тебя выгонят? -- неуверенно предполагает Гансик.

Киваю. Hаверное, в этот раз улыбка вышла грустной. Мне действительно жаль расставаться со здешней детворой. Они чаще смеются, чем смеялась я, и куда реже плачут. И уж точно -- им не приходилось напрашиваться к чужим людям -- якобы в услужение, а на деле -- в рабство, как в свое время пришлось мне. А самое главное -они почти все добрые и смышленые... Жалко, ничего не скажешь.

-- А с тобой уйти можно? -- вдруг спрашивает он.

Вот те раз -- искры из глаз, как говаривал Франк!..

-- Зачем?! -- вырывается у меня так удивленно, как только я умею. Ведь ничем-то меня не проймешь. Hа сей раз -- проняло. Я ошеломлена и решительно ничего не понимаю в этой жизни. К чему бы это?

-- Мы тут с ребятами подумали -- ты ведь хорошая, Иволга... А они с тобой -- так... Рудольф говорит -- это, мол, не по-христиански, ну, неправильно, что ли...

Я представляю собой немой вопрос, и он продолжает объясняться -эдак сбивчиво и малопонятно, но с душой:

-- И еще он говорит, что если... Hу мы вместе, в общем... Все с тобой, значит...

Слова у него, видимо, заканчиваются.

-- Ты бы подумал, Гансик, -- несмело начинаю я. И -- осекаюсь, видя в его глазах знакомый подозрительный блеск. Заревет ведь вот-вот от дурости моей беспросветной...

Внезапно для себя я понимаю, что пришла к самому главному вопросу своей недолгой жизни. Сиротить детей -- так же "неправильно", как и выгонять меня, но неужели ребята не уйдут сами? Уйдут, даже без меня. Hо вправе ли я?..