Вокруг постоянно вертелись подруги, появились поклонники. Вечеринки в тесном кругу, походы на выставки и в кино, танцы в клубе для тех, кому за... В ее доме, беспечном и гостеприимном, длилась вечная оттепель. Он навещал ее регулярно, ревнуя к каждому чужому лицу. Hесколько раз снова звал замуж. Она отнекивалась: "родители не согласны", "дочь не примет" - боясь потерять эту вечную дружбу или обжегшись на молоке. Он стал ей дороже, чем должен быть муж, а просто переспать у них как-то не получалось. И связь тянулась через года. Однажды, после очередного отказа, он попробовал плюнуть и женился, сломя голову, на какой-то случайненькой лаборантке. Исчез почти на год, потом не выдержал. Стал ходить теперь уже тайком от жены, ища даже не любви простого разговора на кухне, как водится у наших интеллигентов. За чашкой чая (она изумительно умела заваривать чай), за скудным бутербродиком с дрянной колбасой, в маленькой кухоньке с кожаными сиденьицами и неизменною связкой лука у окна он чувствовал себя почти счастливым. Самиздат из рук в руки, "запретные" кассеты, разговоры за жизнь - что еще нужно людям. А время шло... Сначала один за другим, с разрывом буквально в месяц умерли ее родители. Он, тряхнув обрывками старых связей, помог похоронить их на еврейском кладбище в семейной могиле. Потом, в самом начале перестройки, выскочила замуж дочь - и даже удачно, в отличие от героини рассказа. Дальше буквально за год развалилась компания. Кто-то разбогател, кто-то спился в одночасье, кто-то уехал. Он навещал иногда ее, но реже, чем раньше - у каждого хватало своих забот - выжить бы. Его "ушли" с работы, он переквалифицировался в таксисты, благо машина осталась с лучших времен. Она, измаявшись непривычным одиночеством, окончила курсы массажа и, как ни странно, нашла себя в работе. Больные говорили, что у нее золотые руки. И еще неожиданно, на пятом десятке лет жизни, ощутила себя еврейкой. Вдруг из детской памяти прорезался "мамелошн" - идиш ее местечковых предков.