Девчонки уже сговорились на комсомольском собрании поднять вопрос о недостойном поведении товарища H пусть женится, подлец! Он, поддавшись смутной жалости, решил навестить. Прикупил каких-то яблочек, печенюшек и зашел в общежитие буквально на следующий день. Она сама открыла дверь, похудевшая, бледная, в каком-то затрапезном синем халатике, спутанные распущенные волосы черными веревками по спине, под глазами синяки, кажущиеся еще страшнее от тени длиннющих ресниц. Чуть охрипший, наверное от слез, голос, беззащитность обиженного ребенка, неловкость движений. Тоска в глазах, как у овцы под ножом... В их беспечное время романтика была даже не в моде - в крови. И через десять минут, не смущаясь несвежей, неприбранной комнаты, он сделал ей предложение по всей форме. Она не удивилась, но отказала. Он пообещал, что в любом случае не бросит ее с ребенком. И выходя из комнаты, забыв вручить несчастные вялые яблоки, понял что любит. Как выяснилось впоследствии - на всю жизнь. Ей повезло чуть больше, чем другим - подлец, испугавшись вылететь из института, таки-женился и даже прожил с ней года три, потом ушел к белобрысой дуре-художнице. Родители плюнули и сначала смирились, а потом надышаться не могли на ненаглядную внученьку. Она сначала сидела в декрете, потом и совсем бросила учебу, устроилась в библиотеку. Денег всегда не хватало, подлец не платил алименты, впрочем и взять с него было нечего. Крутилась как могла, подруги по традиции делились детской одежкой, родители помогали с врачами. Дочь росла трудно, болела, занимая все время. Казалось не будет конца этим больницам, санаториям, штопкам, готовкам, бесчисленным рядам карточек в библиотеке, смертной усталости пустых вечеров... Одну промозглую осень - "мешок несчастий" - как говорила ее мама, он прожил на кухне в ее "хрущобе", не оставляя ни на день - боялся самоубийства. Hо человек - животное терпеливое. Обошлось. С течением времени она оправилась, стала открытой и радостной, напоминая временами бесшабашную девчонку студенческих времен.